Жалящий посох со знаком тигра

Княгиня Ольга - Александр Антонов

"У меня есть желтые топазы, как глаза тигров, и розовые топазы, как глаза голубей, .. пластинка одного из сегментов брюшка; 17 - жалящий аппарат. .. Дойлу был заказан "Знак четырех", роман, окончательно определивший .. руке он сжимал дубовый посох с обвившейся вокруг него бронзовой змеей. Сразу скажу, что Полина родилась в год Лошади, по Китайскому гороскопу ( это не маловажно). И еще - ее знак зодиака Овен (это тоже. Подойдя к воротам, Чур поднял посох и постучал. И был дан знак воинам идти в рощу, где на большой поляне были раскинуты Однако то, что последовало за тем, как увели тигра, Ольгу сильно потрясло. Потому‑то он и умчал в Вышгород от пронзительных, порою жалящих глаз матушки.

Одного Доброгнева никак не могла понять: Доброгнева молча кивнула, мысленно спросив саму себя: Хлад никогда не приходил дважды за одну ночь. Но его приход был обязателен, как восход солнца. Если уж Хлад пришел раз, то будет появляться вновь и вновь. Доброгнева не знала случаев, чтобы хоть кому-то удавалось спастись от. С другой стороны, она никогда не слышала, чтобы за одним человеком Хлад приходил трижды, хотя, скорее всего, просто из-за того, что редкий выживший после первого визита непременно исчезал после второго.

Князь уцелел и во второй. Что будет дальше — она не знала, но чувствовала, что Хлад придет в третий, что сегодняшней ночью Константин получил лишь отсрочку. Доброгнева молча повернула лицо к образам в углу, еле видным в тусклом свете лампады. Лики, изображенные на них, колыхались в такт дрожащему язычку пламени и не сулили ничего утешительного, во всяком случае, ни ей, ни князю.

Впрочем, и мрачных прогнозов она тоже не уловила. Христос, Дева Мария и Иоанн Креститель были по-детски безмятежны и простодушны. И тут девушка поняла, что она сделает завтра и куда пойдет. В этом заключалась ее единственная надежда на успех.

Маленькая, просто крохотная, почти незримая, но она. Правда, Доброгнева знала и другое. Это будет очень страшно, с нее потребуют чудовищную плату, ничего не дав взамен — такое было наиболее вероятным.

Все это она прекрасно понимала, но отступить в сторону, когда погибал ее названый брат, как она уже давно мысленно называла князя, девушка просто не могла. И пусть ее сердце кричало от ужаса, а душа была объята страхом, но она не видела для себя иной прямой дороги или окольного пути. Так она и просидела в княжьей ложнице весь остаток ночи, с нетерпением дожидаясь рассвета. Она отрешенно смотрела прямо сквозь него куда-то вдаль и о чем-то напряженно размышляла.

Князь еле заметно пошевелил пальцами своей широкой могучей пятерни. Движение было слабым, но Доброгнева сразу очнулась от своих раздумий, тут же вскочила с постели и бросилась к выходу. Она не хотела встречаться с упрямо вопрошающим княжеским взглядом, но не смогла пересилить себя и, уже открыв дверь, все-таки обернулась. Я не вынесу еще одного раза!

Именно так и надо встречать опасность. Даже если она непреодолима. Только животные порою специально подставляют свою шею, чувствуя, что враг неизмеримо сильнее, и заранее сдаваясь на милость победителю. К тому же им всегда противостояло такое же существо, как и они сами, действительно зачастую великодушно щадящее сдающегося врага, который таким образом переставал быть достойным противником в глазах сильного. Хлад же не ведал великодушия, но лишь ненависть ко всему живому.

Однако Доброгнева не знала ответа и на этот мужской вопрос, который лишь укрепил ее решимость пойти на. Ценой увечий, здоровья, жизни, наконец, но попытаться сделать все, что в ее силах. Даже на пальцы ног. Четыре кольца и пятый — серебряный крест на груди. Константин молча кивнул и вновь с надеждой посмотрел на. Она не могла сказать, что все это бесполезно и глупо, что спасения нет, а есть только Чудо, которое она попытается ему принести, если, конечно, вообще вернется оттуда живой и если оно.

И тут она вспомнила еще одно средство, причем неожиданно даже для самой себя, и решилась сказать об этом вслух, хоть и страшась предстоящего ответа: Константин отрицательно покачал головой.

Сразу, не раздумывая, и грустно усмехнулся. Восточные варвары, в отличие от кичащейся своей цивилизованностью, образованностью и культурой средневековой Европы, и впрямь не имели в Правде Ярославичей ни одного преступления, которое каралось бы смертью. Не зная, вернется или нет, а если да, то когда и какая, сможет ли принести мало-мальски утешительную новость, она вновь подошла к его изголовью.

Чуть помедлив, молча склонилась и поцеловала сухими обескровленными губами в еще бледную, но уже начавшую понемногу розоветь щеку и, не зная, что еще сказать перед разлукой, которая, вполне возможно, могла оказаться вечной, лишь повторила: Почувствовав, что предательская слезинка сейчас сорвется и упадет прямо на его лицо, она резко отпрянула, но стремительное движение оказалось слишком медленным по сравнению с быстротой соленой капли, и у самого выхода, когда она уже с силой распахнула пред собой дверь, ее успел догнать голос князя: Она выскочила из ложницы, ошпаренная его утешительными словами.

Ведь ее утешает именно тот человек, который сам сейчас нуждается в утешении больше всех живущих на этом свете. И в то же время его фраза словно прибавила ей уверенности, и она уже ни секунды не колебалась в своем решении пойти туда, не знаю куда, и принести оттуда то, не знаю. Точь-в-точь как в той сказке, которую давным-давно рассказывала ей бабушка. Правда, сказка была совсем не страшная и хорошо заканчивалась.

Впрочем, на то она и сказка, иначе их и не придумывали бы люди. Грустную да с плохим концом выдумывать не надо, она уже есть, только называется по-другому — жизнь. Глава 3 Там каждой место есть химере; В лесу — рев, топот, вой и скок: Кишат бесчисленные звери, И слышен рык в любой пещере, В любом кусту горит зрачок Доброгнева покинула княжий двор в то же утро. Она не знала, когда приключится очередной ночной визит неведомой жути, и потому очень торопилась.

Она прихватила с собой небольшой узелок с мужской одеждой, сулею с водой, еще несколько трав, которые могли пригодиться ей в этом опасном путешествии, и каравай хлеба. Вся нехитрая поклажа поместилась в небольшом буравке. К тому времени девушку уже неплохо знали как в самом Ожске, так и в его окрестностях. И не только знали, но и уважали, а еще слегка побаивались. Страх перед неведомым всегда был силен в людях.

Потому рыбак, встретившийся ей на берегу Оки, безропотно отвез ее на другой берег, и уже спустя каких-то полчаса она, углубившись в мрачного вида лесок, остановилась, развязала свой узелок и быстро переоделась в мужскую одежду. Преобразив в одночасье свой облик, уже не девица, а добрый молодец резво направился в глубь лесной чащи. Был он с виду невысок, худ и узкоплеч, но на широком кожаном поясе его грозно свисал походный нож с удобной рукояткой и массивным, сантиметров в двадцать пять, не меньше, хищным лезвием, до поры до времени таящимся в ладных деревянных ножнах, обтянутых темной кожей безо всякого узорочья.

Сафьяновые сапоги слегка жали новоявленному добру молодцу ноги, ибо хоть и соответствовали по размеру, но были несколько узки, да и непривычны для Доброгневы, но идти в лаптях через непролазные болота было бы еще хуже, а потому сызмальства приученная к терпению ведьмачка просто старалась не обращать на это внимания.

К тому же вскоре ей стало не до. Лесная чаща все больше хмурилась, начиная замечать незваного пришельца и норовя то хлестнуть низко свисающей веткой по лицу, то подставить подножку, выставив неприятное корневище аккурат под ступню, то сыпануть перезревшей хвоей в. Идти становилось все труднее, а сумерки, невзирая на погожий, хоть и облачный денек, становились все гуще по мере ее продвижения в глубь леса. Он уже ничем не напоминал ни насквозь просвечиваемую солнцем веселую березовую рощу, оживленно шелестящую даже от небольшого ветерка и ластящуюся к человеку, как домашняя кошка, ни строгий, торжественный сосновый бор.

Он уже не был похож даже на сумрачный, настороженный ельник, навевающий на человека уныние и тоску. Все они были близкими для людей, обжитыми, какие больше, какие меньше, а этот внушал страх своей первобытной дикостью и непонятной, но явственно ощущаемой враждебностью.

Стоящий перед ней уже чуть ли не стеной черный приземистый осинник вперемешку с такими же низкорослыми елками нервно и пугливо подрагивал, заодно готовясь к решающему нападению, и даже птиц, этих непременных завсегдатаев зеленых общежитий, было не слышно и не. Лишь невесть как попавшая сюда одинокая черная ворона, необычайно крупная, одиноко каркала что-то одной ей понятное, но тоже зловещее и угрюмое.

Почва под ногами у Доброгневы понемногу уже расползалась жидкой вязкой грязью, а спустя недолгое время и вовсе начала при каждом шаге тягостно хлюпать и чавкать, как бы выбирая момент для того, чтобы окончательно проглотить и медленно, со вкусом, разжевать жадными беззубыми челюстями незваную гостью.

Даже небо над головой девушки постепенно меняло свой цвет, на глазах превращаясь из светло-бирюзового в тревожное фиолетовое, с густо наложенной поверх свинцово-серой краской низких облаков, сплошной пеленой покрывших солнце.

Сноровисто срубив тоненькую осинку и превратив ее несколькими уверенными ударами ножа в жердь, Доброгнева, уже не спеша, продолжала продвигаться. Чуть ли не на каждом шагу она теперь проваливалась по пояс в густую жижу и чувствовала, как страшно ходит под ногами непрочное сплетение подводных корней и еще чего-то мягкого, готового в любой момент прорваться и с похоронным шелестом мягко пропустить смельчака в бездонную глубь.

Останавливаться было нельзя — это она твердо знала и, невзирая на усталость, продолжала упрямо гнать свое измученное тело в насквозь промокшей одеже вперед и вперед, где постепенно забрезжил очередной черный и мрачный осинник, приближение к которому внушало ей маленькую робкую радость.

Она чувствовала, что побеждала в этой первой схватке с силами зла. И злобный болотняник [6]враждебный человеку еще больше, чем водяной, до сих пор не сделал ни единой попытки утащить ее в глубину своих сумрачных владений, будто пораженный смелостью девушки и лишь безмолвно наблюдавший за ее упрямым продвижением.

И ни разу на ее пути не попались пакостливые хохлики [7]словно понимая, что не смогут устоять пред ее безудержной отвагой, и опасаясь потерпеть неудачу. И даже показавшаяся вдалеке болотница [8]уныло сидящая на огромном цветке кувшинки, не стала подманивать Доброгневу, а лишь печально глазела ей вслед своими огромными глазами цвета застарелой ряски и даже открыла было рот, чтобы выкрикнуть какое-то предостережение, но затем передумала и так же молча исчезла в темной стоячей воде, насквозь пропитанной омерзительными запахами гнили и разложения, густо настоянной на них подобно бальзаму смерти.

Она выбралась на относительно сухое место, когда было уже далеко за полдень, устало повалилась на перепревшую, мягко пружинящую под ее легким телом толстую подушку из листвы и хвои и дала себе краткий отдых. Доброгнева имела право такое себе позволить, поскольку то болото, которое она только что прошла, вообще-то не только считалось, но и на самом деле было практически непроходимым.

Редкий путник, да и то лишь окончательно заплутав, отваживался на отчаянную попытку пересечь его, которая, как правило, заканчивалась безуспешно. Это были гиблые места, которые не желали смириться с близостью человека, не любили его и изначально были враждебны. Чуть передохнув и лениво сжевав небольшой кусок хлеба, отломленный от каравая, она сделала пару глотков, не больше, из своей сулеи — воду надо было беречь, поскольку в этом лесу она для питья не годилась, тщательно убрала все в свое лукошко и двинулась в дорогу.

Походка ее была уже не совсем уверенной, поскольку дальнейший свой путь она просто не знала. Встать надо в круг вытоптанный, который в середке той поляны, и тогда ответят тебе на все, что только ни спросишь. Да поначалу цену за ответы запросят — страшную цену. Та вообще-то избегала говорить на эту тему, но, обмолвившись несколько лет назад о существовании такого чудесного места, после многочисленных настойчивых вопросов внучки как-то раз, будучи в особенно хорошем настроении, все-таки рассказала о нем то, что знала.

Правда, знала она, как выяснилось, немного, к тому же с чужих слов — волхв один поведал. Да и то сказать, ни старухе, ни юной внучке поляна эта вроде как ни к чему. Одной, что постарше, на пропитание куну другую заработать гораздо важнее казалось, а другой, отроковице совсем, лишь из-за врожденного любопытства интересно. Вот почему сейчас шла она как-то неуверенно и робко, часто посматривая по сторонам и абсолютно не представляя, где ей разыскать ту поляну.

Лес, окружающий ее, был на первый взгляд совсем обычный. Липы, рябинки, дубы, тополя — все смешалось в невообразимой мешанине, но настораживало то, что вокруг, насколько было видно глазу, все казалось совершенно одинаковым.

Вон слева липа растет молоденькая, рядом дуб огромный, чуть поодаль молодые побеги из пожухлой прошлогодней листвы юные ветки-ручонки кверху тянут. Глядь, ан и справа то же. А чуть далее — и там никаких изменений. Будто картинку красивую неведомый живописец намалевал, и так она ему по сердцу пришлась, что принялся он ее тут же перерисовывать.

Раз, другой, третий, да все так искусно, со всеми малейшими точечками и черточками, что одну от другой не отличить. Намалевал, а после расставил перед путником со всех сторон — гляди, пока глазу не надоест, а что толку: Неожиданный сильный порыв неведомо откуда взявшегося ветра вдруг с такой силой ударил Доброгневу в правый бок, что она, не удержавшись на ногах, упала навзничь и покатилась, не в силах воспротивиться внезапному натиску стихии.

Лукошко выпало из ее рук, а сама она лишь отчаянно пыталась зацепиться хоть за что-то, но, кроме листвы, под руки ничего не попадалось. Наконец левой рукой ей удалось поймать низко свисающую над землей ветку, остановиться и перевести дыхание. Она перехватила поудобнее свою ненадежную, всего в палец толщиной, молчаливую спасительницу на всякий случай еще и правой рукой и подняла голову, чтобы отыскать выроненное лукошко, однако увиденное так напугало ее, что все мысли о буравке тут же выскочили у нее из головы.

Вместо спокойного обычного, хотя и очень уж одинакового леса, по которому она только что шла, перед Доброгневой предстало что-то невообразимое. В сгустившемся сумраке ее глазам открылась глухая лесная чаща. Если и росли в лей деревья, то для доброго строительства они уж никак не годились, все изломанные, перекореженные, с изогнутыми стволами, перекрученными кривыми ветками.

Большая часть из них и вовсе была мертва. Чернея громадными дуплами, отсвечивая белесой гнилью, они, тем не менее, еще стояли, будто ожидали момента, пока кто-то не пройдет близ него, чтобы со злобным визгом рухнуть в ту же секунду на неосторожного зверя ли, человека ли и в миг своей окончательной гибели унести с собой, прихватив для Чернобога в качестве искупительной жертвы, еще одну жизнь.

И даже плотно растущий кустарник, чьи заросли виднелись поодаль, тоже пытался внести свою лепту в эту общую картину даже не враждебности, а самой настоящей ненависти ко всему, кто по неосторожности забредет в это гиблое место. Как еще одно убедительное доказательство того, что здесь ни в коем случае нельзя не только останавливаться, но даже появляться, хотя бы и ненадолго, рядом с лежащей недвижно Доброгневой промелькнула испуганная, встревоженная донельзя гадюка.

Ее узкое длинное чешуйчатое тело быстро, еле заметно шелестя темно-бурой, насквозь прелой листвой, протекло совсем рядом с девушкой куда-то вдаль, норовя как можно быстрее исчезнуть, скрыться из этих негостеприимных мест. Непреодолимый ужас затуманил ее разум, когда она увидела посверкивающий кроваво-красным отсветом огромный глаз, злобно устремленный прямо на Доброгневу из гигантского дупла мертвого гиганта, торжествующе возвышающегося над нею буквально в нескольких метрах.

Кряк — гневно надломилась большая сухая ветвь, и хищно оттопыренный сук прямо над нею слегка шевельнулся, будто нацеливаясь поудобнее, дабы пригвоздить свою жертву к земле.

Чтоб без промаха, навечно. Не помня себя от страха, она вскочила и опрометью бросилась бежать, не ведая, правильное ли выбрала направление и не заведут ли ее ноги, вместо спасения, еще глубже, еще дальше в эту страшную чащу для неминуемой лютой расправы. Колючие кусты в бессильной ненависти, не в силах причинить более существенный вред, рвали ее одежду, выдергивая куски ткани; из земли самоотверженно бросались прямо под ноги черные коряги, сплошь покрытые чешуйками гнили и смерти, стремясь задержать ее бег; низко свисающие сухие ветви норовили опуститься пониже и вцепиться ей в волосы.

А она все бежала и бежала, пока не рухнула, окончательно выбившись из сил и вдобавок споткнувшись об огромное бревно, прямо на небольшую кучу листьев, но тут же ошалело подскочила от неожиданности, услыхав жалобный стон, раздавшийся прямо оттуда. Некоторое время она колебалась, но потом женское любопытство пересилило страх, и Доброгнева принялась разрывать листву руками, желая выяснить, откуда здесь появился человек и что он из себя представляет.

Спустя немного времени ее труды увенчались успехом, и она увидела небольшого худенького старичка. Тот был почти гол. Кроме грубых штанов и посконной серой рубахи, на нем ничего не. Зато дедок компенсировал это густой растительностью на лице, настолько пышной, что уже пегие пряди никогда не ведавших гребенки лохм почти полностью закрывали морщинистое лицо. Когда же он тяжело, с усилием, открыл глаза, то Доброгнева вновь слегка напугалась — были они нечеловечески яркими и чуть ли не светились во всей своей изумрудной красе.

Почто стонешь так жалостливо? Попытка приподнять его успехом не увенчалась, и после получасовых безуспешных усилий, истратив на них остаток своих сил, Доброгнева устало растянулась рядом со стариком на земле, пожаловавшись заодно как бы в свое оправдание: Поди-ка сверни такую махину с места. Вон она какая толстая. С трудом подтащив его и пропихнув под бревно, она сумела снять завалившую старика колоду с его живота, а затем и вовсе сдвинула ее так, чтобы дед оказался полностью на свободе.

За все время этой трудоемкой операции старичок даже не открывал глаз, молчал, лишь изредка жалобно постанывая. Достаточно лишь заменить предосудительные с точки зрения Платона имена, и точно такую же фразу можно будет вложить в уста позднейших хулителей тех, кого Корнелий Агриппа называл гоэтами и некромантами, работающими по книгам царя Соломона, Еноха и так далее.

Более того, не исключено, что гримуары, именовавшиеся книгами Моисея, первоначально приписывались Мусею. Критические упоминания Платона вкупе с археологическими и прочими свидетельствами позволяют воссоздать довольно ясную картину. Искусства гоэтии и некромантии, обесцененные в классическую эпоху, первоначально пользовались уважением и составляли важную часть архаической религии. Невзирая на все неодобрение со стороны Платона и так называемых рациональных философов, многие элементы этой древней религиозной магии сохранялись и в классический период.

Более того, они дожили до христианской эры и, в конце концов, были восприняты по крайней мере, отчасти некоторыми представителями христианского духовенства — теми священниками, которые втайне сочиняли гримуары, адаптируя к христианской теологии византийские и арабские тексты, основанные на греко-римских моделях.

Из всего сложного и далеко не совершенного комплекса доступных нам свидетельств выводится один ясный и неопровержимый факт: И даже когда древние истоки гоэтии были забыты, тесная связь с некромантией еще долго оставалась ее определяющим признаком. В древности как и в наши дни погребальные и поминальные обряды были одной из важнейших составляющих религиозного культа.

Жрец-плакальщик в погребальном обряде выполнял по меньшей мере две функции. Одна из них — роль психопомпа, который должен был проводить и благополучно доставить душу умершего в загробный мир. Другая же связана с тем, что дух, над которым не совершили подобающих обрядов, мог вернуться в мир живых, чтобы отомстить им за небрежение. Именно это подразумевает Корнелий Агриппа: Потому-то Эльпенор у Гомера и говорит: В зависимости от ситуации гоэт либо восстанавливал нормальное положение вещей, либо предотвращал несчастье.

Гибель Эльпенора тоже могла бы потребовать вмешательства гоэта: Примечательно, что Одиссей, отправляясь в свое некромантическое путешествие, об этом не знал и был весьма удивлен, встретив его тень в загробном мире. У Эльпенора имелось целых две причины превратиться в беспокойного духа: Фактически, это был идеальный объект для некромантических практик, которые описываются в магических папирусах.

И не исключено, что существовал альтернативный сюжет, в котором не Тиресий, а именно Эльпенор выступал проводником или посредником между Одиссеем и другими тенями. Фигура жреца-плакальщика и связанные с ней верования и практики восходят к архаическому этапу развития древнегреческой религии. В одной из микенских шахтовых гробниц, раскопанных в поселке Дендра, человеческих останков не обнаружилось: Неподалеку были найдены остатки очага и три жертвенных ямы, в одной из которых сохранились кости животных.

Но самой впечатляющей находкой стали два грубо обтесанных монолита, которым древний ваятель придал отдаленное сходство с человеком. Эти архаические статуи могли символически замещать отсутствующих покойников или же принимать в себя души усопших на время проведения обрядов.

В других микенских гробницах, содержавших человеческие останки, были найдены ямы, служившие не для погребения, а для сожжения жертв.

В эти ямы, по всей видимости, разжигали огонь, в который лили кровь жертвенных животных, а также другие подношения — вино, мед и молоко. Жертвоприношения продолжались и по окончании погребальных обрядов. В микенских погребениях обнаружились явные тому свидетельства, такие как жертвенные ямы над местами захоронения и кости животных у входа в гробницы. Если судить по более поздним греческим обрядам, жертвы умершим приносили на третий, девятый и тридцатый дни после кончины, а затем — ежегодно в годовщину смерти.

Несомненно, эти подношения были призваны почтить память усопших, но не только: Гончарные изделия позднеклассической и эллинистической эпохи, обнаруженные в микенских гробницах, — наглядное материальное свидетельство того, насколько живучим и устойчивым был культ героев.

С уверенностью утверждать, что этот культ поддерживался непрерывно, мы не можем: При реконструкции греческой истории важно не торопиться с выводами. Кроме того, очевидно, что культовые практики, связанные с микенскими гробницами, первоначально носили узкосемейный характер, тогда как позднейшие культы героев имели общегородское значение.

Но в остальном археологические данные свидетельствуют о том, что греки классического периода были наследниками микенской эпохи не в меньшей степени, чем западная культура раннего Нового времени — наследницей классической Греции. И культ героев остается одной из основных тем нашего исследования — вне зависимости от того, сохранялся ли он непрерывно или переживал периоды упадка и возрождения. Он сыграл исключительно важную роль во всей истории гоэтии, от древних греков до гримуаров.

И, немного забегая вперед, добавим: Гомер и магическая традиция Между тем, пережитки аутентичных микенских практик, встречающиеся в поэмах Гомера, существенно неполны. Вообще, полагаться на Гомера в этом вопросе довольно сложно. Например, в погребальных обрядах греков, как их описывает Гомер, принимают участие только друзья и родные покойного.

Такой же обычай соблюдали на похоронах в позднегреческую эпоху: В этой комедии Дионис наряжается Гераклом, чтобы отправиться в подземный мир; переодевание требуется потому, что Геракл в свое время уже спускался туда и — что самое важное — благополучно вернулся. Не прислушавшись к совету Одиссея, его спутники остались в захваченном городе пировать, а киконы между тем призвали на помощь сильных союзников и нанесли ответный удар.

На первый взгляд, в этом эпизоде нет ничего загадочного или мистического. Но стоит сравнить его с негомеровскими фрагментами эпических поэм об аргонавтах, описывающими период, который согласно Гомеру и более поздним преданиям предшествовал Троянской войне всего на одно поколение.

Рассказы о приключениях Ясона в тех же краях не ограничиваются упоминанием традиционных распрей таких, например, как между Кизиком и пеласгами: Измар стоял у самого устья реки Гебр, а воды Гебра, по преданию, вынесли в море поющую голову Орфея — божественного отца поэзии, растерзанного киконскими вакханками.

Между тем Гомер, который создал величайший греческий эпос и считался потомком самого Орфея, обходит эти детали молчанием. Возможно, это связано с тем, что орфические реформы дионисийского культа начались позже.

Но с такой же вероятностью ограниченная роль Диониса в поэмах Гомера может объясняться личными предубеждениями Гомера и сугубо аристократическим характером его эпосаа не подлинным статусом этого божества в гомеровскую эпоху.

Точно так же Гомер умалчивает и о весьма распространенной в тот период практике инкубации, или онейромантии поиска вещих сновидений в святилищах, оракулах и некромантейонахи о многих других аспектах греческой религии и культуры. И прежде, чем утверждать, что все они попросту возникли в более поздний период, следует задуматься о том, что Гомер ни словом не упоминает о таких архаических мотивах в поведении богов, как божественное кровосмешение, кастрация предшественников или пожирание собственных детей.

Схожим образом, Гомер старается обходить молчанием такие темы, как колдовство и гомосексуальность, хотя и то, и другое было распространено в греческом мире весьма широко. У Гомера была своя идеологическая программа, и зачастую он описывал события с той точки зрения, которую можно охарактеризовать как аристократическую и гуманистическую и которая возобладала в классическую эпоху, когда магию начали последовательно обесценивать, а временами и вовсе подавлять.

Из центральной фигуры религиозной традиции гоэт превратился в маргинального колдуна-шарлатана отнюдь не под влиянием философского рационализма.

На самом деле в греческой философии немало иррационального, а некоторые персонажи, сыгравшие ключевую роль в ее развитии, были тесно связаны с теми самыми традициями, о которых идет речь в нашем исследовании.

Причины, по которым гоэты лишились прежнего статуса, следует искать в расцвете олимпийской религии, основы которой заложил Гомер, и в упадке древней родовой культуры. Примечательно, что эти процессы шли рука об руку с развитием города или, если воспользоваться греческим термином, полиса; хотя, как ни странно, именно к периоду подъема городской культуры относятся первые упоминания о гоэтии в письменных источниках.

Этот период — водораздел между исторической гоэтией и теми ее предшественниками, судить о которых мы можем лишь по косвенным данным. В городе коллективное самосознание более раннего типа рухнуло под натиском нового коллектива, состоявшего из отдельных индивидов, религиозные обряды для которых отныне совершали не родичи, а официально назначенные общегородские жрецы. Новая культура полиса вступила в резкое противоречие с традиционной культурой, сохранявшейся за его пределами и даже, отчасти, в его стенах.

Это повлекло за собой очень серьезные социальные проблемы, совладать с которыми не смог даже гений Платона. Среди прочего, та разновидность гуманистического индивидуализма, которую обеспечивал полис, оставалась, главным образом, достоянием свободных мужчин, хотя рабы при этом составляли около половины городского населения.

Проблемы и противоречия полиса в полной мере отразились и на статусе мага. Изначально гоэт был индивидуалистом и нонконформистом, выделявшимся из коллектива благодаря своим необычным способностям.

В первобытном обществе эти способности приносили пользу коллективу, и потому маг-индивидуалист был уважаемой фигурой. Но с развитием городской цивилизации — общества нового типа, состоявшего из индивидуалистов, гоэт стал превращаться из уникальной личности в маргинала.

Book: Крест и посох

Можем ли мы утверждать, что обесценивание гоэтии началось с того, что гоэта стали воспринимать как угрозу новому порядку вещей? Вероятно, нет, хотя от рассуждений Платона и создается такое впечатление. В действительности насмешки Платона над магами направлены не столько на маргиналов лично, сколько на современную ему религию и политику, то есть, фактически, на сам порядок вещей. Мишенью его критики, среди прочего, были суеверия — пережитки старых традиций, шедшие вразрез с более сложной и утонченной городской культурой.

Осуждая бродячих магов, Платон на самом деле метит в другие, более масштабные цели. В частности, большое недовольство у него вызывала магическая составляющая официальной религии. В прошлом гоэт был центральной фигурой в системе религиозных отправлений, и многие мотивы, связанные с гоэтией, сохранялись в культовой практике и во времена Платона.

Более того, те бродячие маги, которых он бранит, тоже были жрецами. Некоторые образованные аристократы питали к ним неприязнь, но это не мешало им оставаться частью традиционной религиозной жизни. Ввиду всего вышесказанного делать какие-либо выводы о положении гоэтов и гоэтии в обществе на основании диалогов Платона, да и всей литературы классического периода, довольно сложно. Сочинения Платона не объясняют причин, по которым магия начала приходить в упадок, а лишь описывают их последствия.

Тот культурный раскол, вследствие которого маг, в конце концов, превратился в маргинала, гораздо нагляднее представлен не у Платона, а у другого, более раннего автора, а именно у Гомера.

Перемены, повлекшие за собой резкое понижение статуса мага, — это, в первую очередь, перемены в отношении к верованиям архаической эпохи, когда магия и религия, в сущности, не отделялись друг от друга. Религия — это, в первую очередь, система отношений человека с богами, а, следовательно, нам нужно понять, как изменились представления о богах.

В гомеровском эпосе богам, несомненно, отводится очень важное место, и нетрудно заметить, что во многих отношениях они утратили свои архаические черты. В дальнейшем под влиянием гомеровских поэм которое было огромным! В результате первобытные элементы магической религии постепенно утратили смысл.

Этот процесс развивался небыстро, но в числе важнейших его движущих сил оставалось влияние гомеровского эпоса. Еще сильнее от влияния Гомера пострадала другая составляющая традиционной религии. Если боги у Гомера все еще сохраняли величие, то духи предков полностью утратили свое былое значение. Этот контраст особенно нагляден в свете того, что могучие предки фигурируют в его поэмах чуть ли не в каждой фразе — даже чаще, чем боги, упоминания о которых встречаются, фактически, на каждой странице.

Эти предки — не кто иные, как герои; при жизни они сильны, трагичны, величественны и, самое главное, человечны, но после смерти превращаются в жалкие ничтожества. А между тем и в микенской, и в классической греческой религии мертвый герой был фигурой весьма значительной.

Героям поклонялись и обращались к их оракулам за советами. С некоторыми перерывами и метаморфозами культ героев сохранялся с эпохи поздней бронзы не только на протяжении всего классического периода, но и в эпоху эллинизма и Римской империи. Разумеется, основная тема нашей книги — гоэтия, а не Гомер и не история развития античной цивилизации.

Но все равно важно отдавать себе отчет, что Гомер обходит молчанием или обесценивает многие элементы греческой религии, которые в действительности не утратили былой значимости, несмотря на огромное культурообразующее влияние гомеровских поэм. Гесиод, живший почти в одно время с Гомером и близкий ему по социальному статусу, изображает героев совершенно.

Он называет их полубогами, и это высокое звание они сохранят даже столетия спустя, в сочинениях теургов. Герои-полубоги, нередко представавшие в иномирном змеином обличье, наделялись сверхчеловеческой мудростью и силой. И после смерти их могущество не угасало, а, напротив, возрастало многократно. В сущности, новая олимпийская религия Гомера заключала в себе семя собственной гибели — а заодно и гибели всех традиций, которые она постаралась ассимилировать или заместить.

Гуманизация богов повлекла за собой далеко идущие последствия и сказалась даже на самой культуре городов-государств, под влиянием которой начался этот процесс. Но еще более ярко и непосредственно дал о себе знать упадок культа предков. Первый рассчитал каждый шаг. В безлюдном месте, в поле или лесу, они свяжут хозяина и убегут.

Бар җил/год Тигра

Дорогу выберут стороной, от посёлка подальше. Прежде всего, отведут Третьего в родительский дом, чтобы отец и мать перестали убиваться о пропавшем сыне. Потом о себе подумают. И снова всё получилось иначе, не так, как было рассчитано. Едва миновали ближние селения и въехали в лес, как дорогу перегородили солдаты в синих военных куртках. Не думал он, не гадал, что встретит в лесу заставу. Ни о каких врагах, напавших на государство, слыхом никто не слыхивал.

Что-то тут неладно, почтеннейший. С этими словами солдат впрыгнул в повозку. От толчка звякнули связки монет в кошельке. Пэй Син для сохранности подвязал кошелёк под халатом. Разбойникам, верно, деньги везёшь. Солдат мигом нашарил объёмистый кошелёк и сорвал с перевязи. Яви милость — верни.

Последнее у сыновей отнимаешь. Из леса донёсся громкий протяжный крик. Заставу как вихрем сдуло. Вместе с солдатом, схватившим кошелёк, все бросились в лес.

У жадного Пэй Сина помутился от горя разум. Удавалось ли кому-нибудь пощекотать соломинкой у тигра в носу или вырвать у солдата добычу? Забыв об этом, не понимая, жив он или мёртв, Пэй Син побежал за мальчишкой. Первый выпрыгнул из повозки и протянул руки, чтобы подхватить Третьего. И в этот самый момент над головой разорвалась ракета. От грохота раскололось небо, задрожали деревья. Мул прижал уши и рванулся, словно метнули им из пращи.

Повозка заметалась из стороны в сторону, унося Третьего. Но даже ветер не мог бы догнать взбесившееся животное. Очень скоро повозка скрылась из вида. Дорога круто шла вверх. Первый бежал, спотыкался, падал, снова бежал.

Одолев подъём, он очутился на вершине холма. Но сколько он ни вглядывался в раскинувшуюся внизу долину, мула с повозкой он не. Глазам открылась совсем другая картина. В той стороне, где их задержала застава, кипел настоящий бой. Солдаты в синих куртках бились с какими-то людьми, которых издали можно было принять за обычных крестьян.

Ни одной из сторон не давалась победа. Вдруг откуда-то из-за холма вынырнул конный отряд. Первый увидел, что головы конников перетянуты платками красного цвета. Тучами полетели стрелы, копья рассекли воздух. Солдаты не выдержали и пустились в бегство. Люди в красных повязках били и гнали их, пока Первому было. Потом всё исчезло, словно приснилось во сне.

Целый месяц до нового полнолуния Первый искал своих братьев. Он обшарил весь лес, все луговины. В каждой деревне расспрашивал крестьян. Ел ягоды, горьковатые коренья, жевал кору. Спал, где придётся, чаще всего на ворохе листьев, покрывших жёлтым ковром холодную осеннюю землю.

  • Как сделать магическое оружие? Книга магических Мечей
  • Княгиня Ольга
  • Book: Знак «фэн» на бамбуке

Мысль о Третьем, брошенном на произвол судьбы, терзала его сильнее, чем голод и холод. Дважды Первый тайком пробирался к дому Пэй Сина. Дом стоял заколоченным, на воротах висел замок. Отчаявшись, Первый прекратил свои поиски и подался в родные места. Так потеряли друг друга три мальчика, давшие клятву быть братьями, но не успевшие сообщить друг другу свои имена.

Часть II Древний род Хоан-лун, растивший драконов, вымер, и драконы больше не приручались. Го Жосюй, китайский литератор XI века Как раз в это время Ли Головорез, главарь пиратов из Чао, послал своего военачальника для обсуждения военных дел… Чжу Юаньчжан воспользовался этим и сам поехал в Чао устанавливать связь.

Он предложил, чем стоять насмерть и погибнуть, лучше объединить силы и переправиться с ним через Янцзы. Брызгая комьями грязи, проносились конные. Колёса крестьянских телег натужно катились по вязкой размытой водой колее. Возницы недвижно сидели среди тюков и корзин, завёрнутые в накидки, сплетённые из травы. Рядом с навьюченными ослами и мулами вышагивали погонщики в широких травяных шляпах, заменявших бедному люду зонты. Лето для южного края выдалось небывало холодное. С весны зарядили дожди и лили не утихая.

Пяти дней подряд не продержалось ясных. В синей рубахе и чёрной блестящей шляпе, похожей на перевёрнутое лаковое блюдо, пробежал скороход. В одной руке он держал зонт, в другой — фонарь с зажжённой свечой. Короб с депешами был привязан крест-накрест к спине узким белым полотнищем и выпирал горбом.

Погонщики оттащили к обочинам гружёных животных и замерли. На притихшей дороге сопровождаемый свитой показался богато разодетый всадник, судя по облику, важный чиновник, из тех, кто служит в столичном ведомстве или при императорском дворе. Над головой всадника облаком плыл разноцветный зонт на изогнутой палке.

Эти слова произнёс человек, одетый, как простолюдин с гор, в куртку из грубой оленьей кожи. Человек лежал в телеге рядом с сидевшим возницей. Он вытянул вдоль оглобли длинные ноги и, закутавшись в травяной плащ, казалось, дремал. На самом же деле от его зорких глаз не укрылся ни пеший, ни конный.

Ветер и дождь без устали ткали мелкую плотную сеть. Серое небо спустилось низко к земле. Небо было круглым, а земля квадратной. Посередине земли, под серединой небесного купола, раскинулась Поднебесная, называемая также Срединной империей или Срединным цветком.

На севере в столичном городе Даду [1] жил император — Сын Неба. Ещё северней, за Даду, от моря и через горы гигантской змеёй тянулась стена из глины и камня, взбиралась на горы и сползала в низины, таща за собой через каждые сто шагов могучие сторожевые башни. Ни островерхие скалы, ни быстрые реки не послужили помехой далёким предкам, когда возводили они преграду, чтобы защитить от кочевников северные рубежи.

Тысячи тысяч вооружённых монголов-мэнгу, сросшихся как демоны со своими конями, рассыпались по стране. Грабили, вытаптывали посевы, вырезали людей, стирали с лица земли селения и города. Внук Чингисхана Хубилай провозгласил себя Сыном Неба, и с тех пор почти уже сотню лет Поднебесной правили императоры-мэнгу. Размышления о судьбах страны не мешали ему, однако, вглядываться в окрестность.

Вот он приподнялся, словно увидел нечто примечательное. И хотя кроме разбросанных группами чёрных деревьев, взору ничего не открылось, этого оказалось достаточным. Путник что-то крикнул вознице, ловко, как барс, спрыгнул на землю и широко зашагал по болотистой кочковатой долине, поросшей космами ржаво-зелёной травы и почерневшим от дождей кустарником.

Вскоре под ногами запетляла тропинка — всё, что осталось от проложенной к дальним холмам дороги. У подножия холмов разбросала свои владения некогда богатая монастырская обитель. Туда-то и торопился путник. Уже смеркалось, когда он достиг цели своего путешествия.

тПДЦЕТ цЕМСЪОЩ, дЦЕКО мЙОДУЛПМШД. мПТД дЕНПО

Издали монастырь выглядел крепким и внушительным, но что за жалкое зрелище открылось вблизи. Постройки стояли оголёнными, с рухнувшими карнизами и осыпавшейся черепицей. Крыша главного храма прогнила. Шипами торчали по сторонам обломки стропил. На всём лежала печать давнего запустения. И только высаженные во дворе деревья бессмертия — кипарисы и сосны — не увядали и не сбрасывали листву.

Несчётное множество аистов и ворон свили среди ветвей свои гнёзда. Сквозь окна западной постройки пробивался неяркий свет. Путник поднял с земли кусок штукатурки и бросил в стену. Тотчас послышался звук отодвигаемого засова, и в дверях появился старик, с белой, как аистово крыло, узкой длинной бородкой, в сером прямом халате, застёгнутом под мышкой и возле шеи, в чёрной стёганой шапке на голове.

Внутри, как и снаружи, царствовало запустение. Куски рухнувшей штукатурки усыпали пол. Бронзовые сосуды, покорёженные и помятые, валялись под слоем мусора. Дубинки, губительные для демонов и прочей злой нечисти, были выбиты из их рук, и сами руки были отбиты. Старик провёл гостя в угол, кое-как освобождённый от мусора, придвинул к жаровне бронзовый табурет. Если бы знал, когда вы пожалуете, приготовил бы всё заранее.

Гость скинул мокрую обувь и плащ, сел на предложенный табурет и с видимым удовольствием протянул над жаровней руки. Ладони у него были крупные, сильные. Мелкая дробь дождя перекатывалась по крыше. Сорванные ветром листья бились в бумагу, которой были заклеены окна.

Вдруг за стеной раздался глухой, но отчётливый стук. Гость метнул через зал быстрый взгляд в сторону закрытого циновкой проёма, ведущего в соседнее помещение, и перевёл глаза на старика. Но на лице того не отразилось ни тени беспокойства. Привычным движением старик водил по доске скалкой, растирая спрессованный чай.

Одного не предвидел, что именно вас доведётся встретить и на озеро проводить. Облик гостя в самом деле был примечателен. Прямой, высокий, с широко расправленными плечами и сильной шеей, гость обладал не только статной фигурой, но и выразительным, крепко вылепленным лицом. Особенно запоминались высокий прямой лоб, острые скулы и сильно выдвинутый подбородок. Резкость черт, словно высеченных из тёмного камня, смягчали большие глаза под густыми бровями. А выражение глубокой сосредоточенности, отваги и благородства придавало лишённому красоты лицу суровую привлекательность.

Гость сомкнул у подбородка сжатые кулаки и дважды низко поклонился. Устав и отчаявшись, я призывал смерть словно благо. Но появились вы, достопочтенный отец, и не только накормили и напоили изголодавшегося мальчишку.

Вы бросили в иссушённую душу семена уверенности и надежды. Вы предсказали мне битвы, высокие должности, преданную жену и сыновей, по числу стрел в колчане. Я поверил и остался жить. Многое из того, что вы говорили, сбылось. Вы проделали лишь половину подъёма, и вершина ещё не видна. Ваш лоб с лунообразной впадиной посередине выпукл и прям, как стена, уши — крепкие, длинные. Это — признаки долгих лет жизни. Если нет благородства и чести, зрачок человека тускл. Слушая говорящего, надо всматриваться в его зрачки.

Складки у глаз поднимаются кверху в знак непрерывных удач. Если подбородок остёр или придавлен — не добиться почётного положения. Ваш подбородок, словно гора, скулы — как две скалы, западная и восточная. Восхождение будет трудным, но крутая тропа приведёт вас на самый высокий пик.

Доска и скалка были отложены в сторону. Старик стоял выпрямившись, с руками прижатыми к груди, словно этим жестом пытался сдержать слишком сильное биение сердца.

Последние краски схлынули с морщинистого лица. Побелевшие щёки не отличались цветом от белой, как аистово крыло, бороды. Состояние старика передалось и. Умерли братья и сёстры, в живых остался лишь старший брат.

Нам не на что было купить гробы, чтобы похоронить близких. И никто в Поднебесной не поднимется выше Господина Вселенной. Сыном Неба и Господином Вселенной называли императора. Гость вздрогнул, хотел что-то сказать. Но в это время снова раздался глухой удар, ещё и ещё. Гость рывком сорвался с табурета, бросился мимо духов-хранителей к противоположной стене, где находился проход в соседнее помещение, откинул циновку.

Зал, куда он ворвался, судя по остаткам карнизов и росписей, когда-то великолепный, в нынешнем своём запустении выглядел хуже первого. Но не убожество некогда пышного зала, а открывшееся неожиданно зрелище заставило гостя замереть на пороге. На длинных верёвках, перекинутых через потолочные балки, раскачивались и крутились девять мешков, туго набитых песком. Посредине бегал, подпрыгивал и крутился обнажённый по пояс, загорелый и мускулистый юноша лет семнадцати.

Его крепкий кулак бил сплеча то в один, то в другой мешок, придавая им новую силу вращения. Мешки налетали спереди, сзади, сбоку. Ловкость, с которой юноша увёртывался от запущенных им же самим снарядов, казалась позаимствованной у горного барса.

Вдруг юноша увидел стоявшего на пороге гостя. На мгновение он замешкался, и один из мешков, словно обрадованный возможностью отомстить за все предыдущие неудачи, с тупой яростью толкнул его в спину.

Юноша упал, перекатился к стене, быстро вскочил и с поклоном пробормотал извинение. На маленьком столике возле жаровни уже дымились плошки с рассыпчатым рисом. В чашках под крышками настаивался заваренный на травах душистый чай. Верно, удальцы из вольного люда укрывались в обители от непогоды и подвесили к балкам мешки, чтобы упражняться в силе и ловкости.

Малый увидел и также решил испытать свою силу. И хотя разговор о лице столь незначительном недостоин вашего внимания, я отвечу на ваш вопрос. Долгое время я надеялся передать Ванлу все тайны предсказания по лицу, но у него оказалось неразвитым чувство цвета. Чтобы проверить его возможности, я не раз предлагал ему посмотреть подольше на солнце, а потом отделить в темной комнате красные бобы от чёрных. Он каждый раз ошибался, не меньше, чем три раза из десяти.

Ванлу честен, вежлив и справедлив. Он умеет хранить тайны, к тому же вынослив и ловок. Может успешно перевязать рану, излечить головную боль.

Должно быть, вы, достопочтенный отец, воспитали своего ученика по заветам, оставленным предками. Гость теперь был одет в просторный халат из грубой холстины, отчего казался дородней и толще. Куртка лежала в коробе, который нёс на бамбуковом коромысле ученик предсказателя.

Капли скатывались с широкополых травяных шляп и повисали на кончиках травинок, торчавших, как иглы ежа. Размокшая земля с каждым шагом становилась всё более вязкой и болотистой.

Из-под ног то и дело выпархивали вспугнутые утки. Тростниковые заросли предвещали близость воды. Перед бамбуковой рощей, куда привела едва различимая среди кочек тропинка, путников остановил дозор. Пять человек, одетых пестрей, чем актёры на подмостках, преградили дорогу.

Что за странную смесь составляло их одеяние. Шёлковые халаты и расшитые кофты явно знали лучшую участь, теперь же покрытые дырьями, из которых торчали клочки грязной ваты, вынуждены были мириться с соседством крестьянских стёганых шапок и грубых сапог на верёвочной толстой подошве. Ладонь детина держал на рукояти торчавшей вперёд кривой сабли в дорогих ножнах. Эй, Сморчок, доставь всех троих к берегу. Тот, кого назвали Сморчком, взмахом руки пригласил путников следовать за.

Вчетвером они двинулись по краю рощи, в обход болотистой топи. Вскоре в просветах между стволами открылось озеро, вернее, несметное множество лодок и кораблей. Вода была не видна. Куда ни обращался взор, всюду высились мачты.

Казалось, что рощу бамбука сменил новый лес. По палубам, как по мосту, можно было добраться до противоположного берега, не замочив ног. Вместо бурливых волн вздымались бочонки кают, сплетённых из гибкой кленовой лозы и обтянутых грубой холстиной. С ярко раскрашенных, местами облезлых, бортов не мигая смотрели огромные, выведенные кистью.

Пусть знает Повелитель воды — Дракон, что судно идёт не вслепую и способно увидеть все мели и перекаты и всякие другие ловушки, расставленные на пути. С лодок и кораблей замахали ответно. Направление уважаемому отцу известно.

Сходни, переброшенные с борта на борт, и широкие палубы привели троих путников к кораблю, стоявшему на якоре посередине озера. Это был крупный цейлонский парусник огненно-красного цвета. Высоко задранный нос и нарисованные глаза придавали ему сходство с морским чудовищем.

Book: Крест и посох

Длинная надпись, помещенная на корме, провозглашала славу Дракону: Без покровительства Повелителя воды тем, кто плавает, не обойтись. На корабле гостя ждали — флажки разнесли весть о его прибытии, едва он появился на берегу.

Два обвешанных оружием человека, одетые так же причудливо, как их товарищи на берегу, предложили ему не мешкая отправляться в каюту. Предсказатель с учеником остались под навесом на палубе. Каюту, куда пришёл гость, нетрудно было принять за лавку, торгующую дорогим товаром. Вещи сошлись здесь случайно и скорее свидетельствовали о богатстве хозяина, чем об его вкусе.

Рядом с медными светильниками, закрученными, словно бараньи рога, высилась золотая жаровня в виде девятиглавой священной горы. Повсюду стояли резные ларцы, эмалевые чаши, высились вазы из бронзы.

Лаковых и шёлковых ширм с избытком хватило бы перегородить большой зал императорского дворца. На возвышении в кресле с высокой спинкой, уперев кулаки в колени, недвижный, как изваяние, восседал сам предводитель вольного люда, прозванный в народе Ли Головорез. Это был человек лет тридцати пяти, с сумрачным узким лицом, слегка изъеденным оспой, чёрными без блеска глазами и орлиным носом. Одно имя Головореза обращало в бегство купеческие корабли. Плечи пиратов обхватывали шёлковые халаты с опушками из чёрного соболя или белого горностая.

Высокие головные уборы пришлись бы под стать важным дворцовым сановникам. Голову Ли Головореза венчала лохматая медвежья шапка на широком золотом обруче.

Поистине жалкое зрелище представлял собой гость в промокшем холщовом халате и травяной шляпе. Недаром не предложили ему почетного гостевого места, а оставили стоять возле дверей. Но и гость не утрудил себя особо почтительным приветствием. Не отвесил земных поклонов, тем более не опустился на колени, чтобы коснуться лбом пола. Он лишь приставил кулаки к подбородку и склонил низко голову, отчего его жалкая шляпа совсем закрыла лицо.

Он лечил моих удальцов от болезней и по собственному почину предсказывал им самую горестную судьбу. Почтенный старик хорошо знает здешние места и вызвался встретить вас, чтобы доставить к нам на корабль. Хотя долг и обязывал меня выехать к вам навстречу, но дождь заставил остаться под крышей.

Прошу простить мою неучтивость. Простите, что сделаю это в вашем присутствии. Гость сбросил холщовый халат, взмахом руки сорвал с головы шляпу. Под верхней одеждой оказалась чёрная с красным, отливом кофта и пламенно-жёлтый длинный набедренник, обхватывавший бёдра и ноги, свисавший до самых ступней. Отдельным полотнищем спускался спереди ярко-розовый шёлковый фартук. Но особое великолепие придавало наряду шитьё. Под воротом кофты, вышитый в пять разноцветных нитей, нёсся среди облаков Повелитель дождя — Дракон.

Он грозно и весело скалил клыкастую пасть и играл с изрыгающим пламя шаром-жемчужиной — как гроза с шаровой молнией. Вдоль фартука кружились волнистые линии, завитки и спирали — знаки раскатов грома и блеска молний.

Сам государь-император мог бы явиться в подобном наряде на храмовый праздник. Разница заключалась лишь в том, что лапы императорского дракона оснащены пятью когтями, здесь же летел дракон рангом пониже — с лапами по четыре когтя. И вместо высокой императорской шапки, обвешанной нитями бус, голову гостя обвивал кусок красной ткани, завязанной на висках узлами.

Сказанного оказалось достаточным, чтобы прекратился смех. Имя Чжу Юаньчжана гремело по всем уездам, чуть ли не с тех самых пор, как оборванным, изголодавшимся деревенским парнем он вступил в отряды повстанцев, сделавших своим отличительным знаком красные головные платки.

Крепкая хватка оказалась у новобранца. За самый короткий срок он изучил восемнадцать приёмов владения оружием. Одинаково хорошо держал в руках боевую секиру, молот, лук, меч, боевые цепи, пику, палицу, боевой хлыст.

Умел сражаться одновременно двумя мечами, без промаха метал стальной дротик. Через два месяца его назначили начальником десятки, через два года он дослужился до звания командира отряда. Об отважных набегах Чжу Юаньчжана слагались легенды. Его душевные качества — благородство и справедливость — снискали ему любовь простых воинов, а полководческая смекалка выдвинула из числа других военачальников, храбрых в бою, но плохо разбиравшихся в боевой обстановке.

Слуги поспешно вынесли из-за ширмы резное тяжёлое кресло и поставили, обратив на юг, как полагалось для почётного гостя. Чжу Юаньчжан сел, подобрался. Он знал, что беседа предстоит трудная. Никому он не смог доверить переговоров, от которых зависел прорыв кольца. Он не стал таить истины и хитрить, хотя пираты ждали коварных ходов, чтоб уличить его и начать торговаться. Он обманул их ожидания, заговорил открыто и просто, как на военном совете. Город хотя и порт на Янцзы, но сам по себе невелик.

Запасы муки и риса в хранилищах иссякают. Тем временем к Хэчжоу стягиваются императорские войска, и уже не раз делались попытки атаковать город. Штурмы мы отобьём, но длительной осады без продовольствия нам не выдержать.

На другом берегу Янцзы расположены склады и хранилища риса. Постройки видны из Хэчжоу. Но как переправиться через реку без кораблей? Дни и ночи я советовался с полководцами, и мы не нашли иного выхода, как заручиться поддержкой на озере Чао. Это правда, что восстание подняли бедняки, согнанные на строительство дамбы.

Оружием им служили мотыги и палки. Халаты и куртки из серой холстины заменяли доспехи. Головы, вместо шлемов, покрывали повязки, алые, словно кровь, вывязанные по-крестьянски узлами возле висков.

Красные повязки сделались знаком борьбы и свободы. Люди в красных повязках срывали запоры с хранилищ и раздавали голодающим рис, выпускали из тюрем невинных. Народ поверил в великое. Крестьяне, ремесленники и даже владельцы земель присоединяются ныне к повстанцам. Здесь, на озере Чао, около тысячи кораблей. Чжу Юаньчжан решил раззадорить невозмутимых пиратов и это ему удалось. Кожаные чешуйчатые доспехи, покрытые синим лаком, блеснули на груди. Но и вы не должны забывать о бедствиях Поднебесной.

Сто лет бесчинствуют в нашей стране преступники, захватившие кормило правления. Чужеземцы распоряжаются нашей жизнью и смертью, раздают земли, дворы, пахотные угодья, и жители Поднебесной ничем не отличаются от рабов.

Я шёл по стране и видел разграбленные города, сожжённые деревни, разрушенные монастыри. Я видел, как старики в белых холщовых рубахах, с непокрытыми головами на коленях молили владыку дождя Дракона послать с небес влагу раскалённой земле. Но ни единого облачка не притянули молитвы, и жителям деревень предстояла голодная смерть, потому что чиновники считают ненужным проводить каналы через поля бедняков.

Император-мэнгу погряз в пороках и знать ничего не хочет, кроме пиров и травли зверей. Начальники ведомств захватили власть. Самочинно устанавливают они налоги. Строят заграждения на дорогах и взыскивают подать с любого товара: Перевозишь на лодке рис — плати, лодка плывёт порожней — снова плати.

Разве не подати и поборы довели до отчаяния лодочников? Голос Чжу Юаньчжана нарастал и усиливался, потом вдруг утих, словно разлившаяся река вернулась в обычное русло.

Пираты обменялись быстрыми короткими возгласами на придуманном языке, понятном лишь посвящённым. Город богатый, у купцов вдоволь золота, драгоценных изделий, шёлка. Найдётся чем поживиться моим молодцам. Грабить и убивать мирных жителей в нашем войске запрещено. Тот, кто нарушит запрет, согласно нашим законам, будет немедленно обезглавлен.

Он вырвал из ножен кинжал и бросился на Чжу Юаньчжана. Он прыгнул навстречу, как разъярённый барс. Ногой выбил клинок, одновременно выбросил вперёд правую руку, вложив в удар всю свою силу. Синяя Смерть отлетел к стене. Он успел обменяться быстрым взглядом со своим советником. Далее наши пути разойдутся. Вы наметили двигаться к северу, мы поплывём на восток. Всю пятую луну лили дожди. Вода поднялась выше обычного.

Корабли без труда покинули озеро и вошли в Янцзы. Не нужно было впрягаться в лямку и тащить суда с берега. Все шли своим ходом, под парусами. В радужном свечении развешанных всюду флажков впереди выступал трёхмачтовый красавец парусник с высоко задранным носом и славословием Повелителю вод на корме. Следом, как конница за боевым слоном, шли одномачтовые корабли.

У многих облезла краска с бортов, потёрлась обшивка, но раскрытые веером тростниковые паруса смело ловили ветер. С мечами в обеих руках Чжу Юаньчжан прыгнул на берег и бросился к укреплениям, увлекая за собой остальных. Загрохотали барабаны, взметнулись знамёна.